Лето 1982 года я с сестрой проводила в деревне Некрасово Курманского района. Лютфи-къартбаба и Иззет-къартбаба жили на одной улице Виноградной, что позволяло нам – внучкам – выбирать, где вкуснее еда и меньше работы. Целыми днями мы бегали по улицам, ходили к каналу (хотя вход на него был категорически запрещен), лазили по колхозным садам и наслаждались полной свободой и отсутствием контроля со стороны взрослых.
Гульнара-битам приехала с рынка, успешно продав помидоры, и по привычке высыпала железную мелочь на подоконник. Перед тем как прилечь отдохнуть, она выдала нам несколько монет на мороженое и попросила не шуметь. Выйдя на улицу, мы встретили двоюродную сестру, которая похвасталась купленной в магазине цепочкой. Яркая блестяшка сразу привлекла моё внимание, и я протянула ей деньги, выданные на мороженое, но старшая сестра сказала, что монет не хватит. Вспомнив о мелочи, я тихонько приоткрыла дверь веранды, взяла несколько и выскочила на улицу. Я считала, что копеек на подоконнике много и, пропажу одной или двух никто не заметит. Увы, принесённых копеек было мало, и пришлось раз десять бегать туда и обратно, чтобы наконец-то собрать нужную сумму и окончательно разбудить битам…
А потом был общественный суд. В гости на традиционный послеобеденный кофе зашли Иззет-къартбабам и Сагиде-къартанам. Битам рассказала о наших проделках, и взрослые решили разыграть воспитательную акцию. Обвинителем был Лютфи-къартбабам, судьёй Иззет-къартбабам, а Гульнар-битам и Сагиде-къартанам были «добрыми» адвокатами. Сестра сразу расплакалась, заявив, что во всём виновата я, и эти побрякушки ей совершенно не нужны. А в моей голове крутилась только мысль о том, чтобы «приговор» был вынесен до приезда родителей и отец ни о чём не узнал. Его наказания я боялась больше.
Суд был скоротечным. Адвокаты прослезились, и, выслушав заключительное слово судьи, мы клятвенно обещали никогда не брать ничего без разрешения.
Спустя два года, купив без спроса две деревянные ручки по 90 копеек и испугавшись ответственности, я выкинула их, как только поняла, что не могу вразумительно объяснить, где потеряла деньги, выданные на покупку хлеба в сельском магазине. Уличив меня в обмане, Бабам вытащил детские шубки (на дворе было лето), сделал два больших бутерброда с маслом и сказал приготовиться к отъезду в интернат. Помню заплаканное лицо Анам, плач сестры-двойняшки, которой в очередной раз попало за компанию. Необходимая пауза была выдержана. Пробурчав, что больше этого не повторится, я твёрдо усвоила, что всё тайное становится явным. Шубы были спрятаны, а бутерброды – съедены.
Лейля Ашик